Вот солнышко светит - ну и стреляй, что ему сделается-то

РОМАН ВИКТЮК: ВОТ СОЛНЫШКО СВЕТИТ - НУ И СТРЕЛЯЙ, ЧТО ЕМУ СДЕЛАЕТСЯ-ТО
Газета "Россiя" Октябрь 2006


Беседа с Романом Виктюком лучше всего получается, когда, включившись в игру неподражаемых и довольно чудаковатых манер знаменитого режиссера, начинаешь и подыгрывать. Его высказывания спорны, парадоксальны, но всегда очень образны.

Отдельное удовольствие – бывать у Виктюка на репетициях и наблюдать… нет, не за происходящим на сцене, а за самим Романом Григорьевичем, ибо это настоящий театр одного актера, в котором взрывы эмоций практически не уступают места статике. В октябре у Романа Виктюка сразу две торжественные даты – собственный юбилей и 10-летие его театра.

- Роман Григорьевич, расскажите про ваш новый спектакль. Почему вы делаете постановку по пьесе именно польской писательницы Габриэлы Запольской?

- В воздухе над колыбелью, в котором я вырос, звучали тексты, написанные великими львовскими драматургами. Габриэла Запольская – одна из них. Она жила во Львове и похоронена во Львове. Она была современницей Ивана Франко. Ее и его молитвы, заклинания, слезы, радости, крики, эшафоты - это все было в моем родном Львове. Там что-то такое уникальное, чего в мире нет.

Это, например, и Захер Мазох, который на весь мир определил этот чертов мазохизм… Так вот, если ты, будучи ребенком, в этой колыбельке будешь впитывать энергию, слезы, радости, страдания таких людей, то рано или поздно, если ты человек чуткий, ты должен услышать их призыв. А я верю, что те, кто уходит от нас, никуда с земного шара не исчезают, - их энергия, их нежность остаются.

И вот они смотрят оттуда на Землю и говорят: «Ромочка, мы ж тебе пели. Вспомни нас». Вот так Иван Франко прокричал мне, прошептал: «Вспомни менья в Совьетском Союзе». И так в год 50-летия образования СССР во МХАТе, главном театре страны, я поставил его «Украденное счастье». А на афише было написано: «К 50-летию образования СССР. «Украденное счастье».

- Сильно!

- Не то слово. Конечно же к вечеру первая часть надписи была заклеена… Потом Захер Мазох прокричал: «Деточка, я же мазохист. Вспомни обо мне». И – в 90-х годах – я начал теребить издателей московских, чтобы хоть прочитали «Венеру в мехах» и «Воспоминания жены». Напечатали! А мы начали репетировать. Репетировала Елена Образцова, одна из уникальных личностей XX века… И теперь вот Габриэла по-польски мне закричала. И я лихорадочно начал вспоминать все ее пьесы. Я пришел к ней на кладбище во Львове. И я был сражен тем, что ее могила вся была в цветах. Живые цветы приносят. И не только поляки, но и местное население. И я ей сказал честно: «Габриэла! Твоя пьеса, скажу тебе совершенно честно, тоньше, жестче, проницательнее». И настолько приоткрывает тайну человеческих отношений, чего нет даже у Тургенева в пьесе «Месяц в деревне». А эта пьеса считается одной из тончайших пьес мировой драматургии о человеческих взаимоотношениях. Это и Станиславский, и Эфрос говорили. Она умерла в 1921 году. Век закончился.

И когда мы оглянулись и посмотрели, что было в XX веке, то оказалось, что она, живя во Львове и впитав в себя то, что предлагал Мазох, украинская культура, французская и польская, предвосхитила то, что произойдет в XX веке. Я прошел через О. Уайльда, Ж. Жане, Мазоха и Маркиза де Сада – мазохизм, садизм ветрами меня обвивали, но в ней это все есть. Она была тончайшим лириком и тончайшей ведьмой. Она настолько тонко понимала, в чем невозможность сойтись двоим. Почти нереально, в ней была такая тоска и боль…

- Почему «Масенькие супружеские преступления»? Любопытное название.

- У Пушкина есть «Маленькие трагедии». А я подумал, что нужно «л» зачеркнуть и наверху написать «с». И будут «Масенькие семейные преступления». Но «преступления», конечно, в кавычках. Потому что Запольская на все смотрела с улыбкой. В наше время цинизма, иронии, фантома денег, злобы, зависти и ненависти ее чистая скрипичная нота, мне кажется, необходима как напоминание о том, для чего человек на земле существует.

- Пьеса заинтересовала вас прежде всего семейной темой?

- Вообще взаимоотношениями полов. Мазох и Маркиз де Сад только этим и занимались, но у каждого был свой подход. А семья – это и есть удивительное воплощение этого соединения – садо-мазо. И в XXI веке это стало особенно понятно, когда такое количество несостоявшихся семей.

И когда глава государства говорит о том, что нужно бороться за семью, нужно любыми средствами увеличивать количество детей, я думаю, что начинать-то нужно с другого. Наверное, нужно понять, почему ожидаемого не происходит, что доводит людей до отчаяния, до агрессии? Мы забываем о том, что есть космический порядок. И мы живем в эпоху, которая называется «темной».

- Да, Кали-Юга…

- Какой ты грамотный?! Откуда ты знаешь?

- Ну, так уж случилось…

- Так что же я тебе все это рассказываю?! Так вот. Это эпоха фальсификаций, мистификаций, ненависти, когда иллюзии и реальность перепутаны и заводят людей в хаос, в котором переплетается то, что может быть, и то, что есть. Реальность и нереальность. Катастрофа, потому что это дьявольский коктейль.

- Какую роль в такой ситуации должен играть театр?

- Какую он не выполняет, - проще ответить так. Вот у меня на Тверской висит реклама - фестиваль «Новая драма». Современная драматургия, свежие веяния… Они мне эти все пьесы тоже присылают. И когда я открываю первую страницу и читаю, что это морг и уже лежат трупы и те, кто там, выбивают зубы, ищут золото и при этом еще выпивают, я хватаюсь за голову!

У Сары Кейн есть пьеса, в конце которой наркоманка покончила с собой, и вот несколько часов Сара Кейн описывает все эти мучения человека. Или «Вагина». Когда я первый раз прочитал название этой пьесы в Америке, не поверил: «Я, наверно, неправильно это слово понимаю». А мне говорят: «Да что вы, конечно, это п…»

Когда народной артистке Максаковой прислали эту пьесу, она была в шоке. Потому что она первую страницу как открыла, читает: «Вагина». И даже не поняла сначала, что она и должна играть вагину. Ты же понимаешь, что она не только отказалась, но и не читала дальше. И это «новая драма»? Или вот еще пример, уже про кино. Мы с Маей Плисецкой были в программе у Савика Шустера, на весь бывший Союз говорили. Ни она не видела сериал «Бригада», ни я, мы не совсем знали, куда мы пришли, а сидят артисты, которых я знаю. Я же не знал, что они там играли.

Ну, показали нам куски из этой «Бригады» – все стало ясно. Я этим артистам тогда честно сказал: «Еще два-три сериала, и можете распрощаться с профессией». И я вижу, что именно так и происходит.

- Вы уже не первый раз выступаете в роли первооткрывателя. Первым у нас в стране поставили Жана Жене, Людмилу Петрушевскую…

- Да что там… Я первый ставил Вампилова, сейчас с радостью кричу об этом. Ведь когда я с Сашей Вампиловым приходил в разные театры и мы приносили пьесы, давали режиссерам, те кричали: «Этой пошлости у нас не будет никогда. Это мерзость». И я помню, один режиссер так сунул со злости текст, Саша не успел листочки схватить, и они разлетелись. Мы вместе потом собирали. А теперь у этих людей в кабинете висит портрет Вампилова и они утверждают, что это их любимый драматург. Говорят мне: «Да вы что, этого не было. Вы выдумываете».

Это было! Вот у Вампилова и есть эта «новая драма», которая не нашла своего должного воплощения. И то же самое я думаю о Петрушевской. Я ставил всех тех, кого система не принимала. А сейчас системе все равно, хоть маркиза де Сада ставь, хоть Сару Кейн – один черт, никто не реагирует. Но я говорю про вот эту «Вагину»: «Повезите это по России. Сядьте в поезд, я дам на дорогу деньги, поезжайте в город Волгоград хотя бы…»

- И какой будет эффект, на ваш взгляд?

- Они домой не дойдут…

- А я вот слышал, что, когда ваш театр гастролировал в Тюмени, там были демонстрации протеста. Религиозные активисты вышли под лозунгами «Не допустим театра для голубых».

- Я понятия не имею… Да нет, ничего там особенного не было. Было страшнее – что во Львов меня не пускали. Примерно два года назад. Пьеса называлась «Давай займемся сексом!». Не забываем, что это Львов, город Мазоха. Но рудименты советской власти были очевидны. Никто не заставлял чиновников организовывать цензуру. Но собрались люди, которые, наверное, давно забыли о сексе, а может, никогда не знали, что это такое. И они решили, что знают, что молодежи сегодня надо, а что не надо. Они пьесу не читали, увидели только название – и все, запрет. Я им хотел прислать пьесу, но без толку: «Мы пьесу читать не будем». А до этого мы играли уже пьесу в Киеве, в той же Украине. Хорошо хоть оказался губернатор умный, грамотный, который разогнал эту цензуру. И мы приехали.

- Какие темы и герои больше всего вас интересуют сегодня?

- У меня есть одна тема, которая меня больше всего волнует. На всю жизнь. Она называется “Тайна женщины”. Опус первый и уже сто пятьдесят какой-то (смеется).

- Раскрыли эту тайну?

- Боже упаси! А ее и не нужно разгадывать. Нужно только знать, что она есть, и чем больше ты в нее веришь, тем она тебя глубже уводит внутрь себя.

- Политическая жизнь вас затрагивает?

- Все политики озабочены только тем, чтобы пудра для мозгов в их пудреницах никогда не исчезала. Но желательно, чтобы эта пыль была серебряной. И вот мы эту пыль серебряную дуем, чтобы изнанку жизни никто никогда не постиг. И оттого, что им так удается дуть этой пылью, мы очень скоро все будем ходить, будто в шелках, задрапированные в слова: голые, но на нас будет масса букв и слов.

- Какая-то сложная метафизика получается!

- Но, к сожалению, это правда. И это будет очень скоро. Все связано с той политикой, внутри которой мы существуем. Вот в Чубайса тогда стреляли. А из той машины, в которую стреляли, он со мной разговаривал по телефону… Но я умею от политики дистанцироваться. При самых страшных системах я не поставил ни одного спектакля, который бы обслуживал режим. К 100-летию со дня рождения Ленина я ставил “Коварство и любовь”...

Ты напрасно смеешься, потому что это не так-то просто было сделать. Я вышел на трибуну обкома партии с длинными волосами и в клетчатой красной польской куртке и сказал, что я был в музее Ленина, хранение такое-то, полка такая-то, где я прочитал, что Клара Цеткин написала письмо Наде Крупской, где упоминает, что Володя Ленин говорил ей: когда в России победит их система, он, прежде всего, хотел бы, чтобы молодежь увидела “Коварство и любовь”.

Это я говорю обкомовцам. А они сидят с утра с перепоя, витает перегар. А я говорю: “Kabale und Liebe”! Ни хрена! Ни один мускул не дрогнул. Ни “Kabale” на них не действует, ни “Liebe”. Сзади первый секретарь говорит: “У, без бумажки же говорит!” А что я говорю, его не волновало совершенно. И когда я перевел, сказал “Коварство и любовь”, на последнем слове они почему-то дружно одобрительно замотали головами. И после этого уже я перешел в атаку и воскликнул: “И как Маяковский сказал, что с нами Ленин будет…” И так далее. И мне разрешили. Но это кончилось печально. Потому что приехал Мастроянни, увидел премьеру, мы попросили отзыв его написать, купили тетрадку за 2 копейки. А обком партии сказал: “Если капиталисту это нравится, там есть неконтролируемые ассоциации”. И 15 выпускников Вахтанговского училища вместе со мной в один день подали заявление…

- Какие требования в первую очередь вы предъявляете к актерам, которые приходят с вами работать?

- Они не приходят.

- Прилетают?

- Страшнее. Если представить себе дачу, домик какой-то, где форточка открыта, лампочку и бабочек, которые сами летят на свет, то вот примерно так же и с ними происходит. Есть такие бабочки, которые хитрые. Они думают, что их практицизм победит. Они садятся тебе на плечо, потом на щеку, вьются, ласкают. А ты не реагируешь. И они улетают. Есть такие, которые сразу хотят завоевать, победить, и на эту лампочку – хлоп! И обжигают крылья. А побеждают те, кто понимает, что единственное, чем можно в этой жизни себя возвысить, это стать частью того света, куда прилетаешь. Я никого не выгонял никогда. Ну, был один случай – участника сериала. Причем хорошего. Это был Коля Добрынин. Ему дали звание, я ходил за него хлопотать. Помню, шли мы по улицам Харькова, и он мне говорил, что благодаря сериалам он так стал популярен, что его узнают. И вот мы идем, и что же? Ко мне бросаются, берут автограф, и он стоит рядом. Коля говорит: “Ну вот в следующем сериале я снимусь. Тогда точно…” Так вот, требование у меня только одно – любовь, больше ничего! Потому что энергия света – это есть энергия любви. Каждый спектакль – это ребенок, а актерская труппа с режиссером – это семья. Если семьи этой нет, ничего не получится. Вот, скажем, у нас утренняя репетиция, завтрак. Каждый приносит что может. И ты одновременно – папа, мама, бабушка, дедушка. Тогда можно ставить в угол, и никто не обижается, можно матом кричать, бить по заднице.

- Не обижаются актеры, когда вы вот так на них – резко да матом? Чуть что - в крик…

- Да что ты! А ты думаешь, что с той плеядой самых лучших артистов второй половины XX века мы репетировали как-то по-другому? Нет. А это были Татьяна Доронина, Марина Неелова, Валентин Гафт, Александр Калягин. Это все люди, которые меня обожают, а я их. И поскольку те спектакли, которые я с ними поставил, идут по 25 и 26 лет, это доказывает, что делали мы все правильно. Во МХАТе до сих пор идет “Татуированная роза”. И “Царская охота” с Тереховой идет.

- Существует такое мнение, что режиссер обязан в какой-то мере быть диктатором…

- Должен быть, но диктатором любящим. Если человек в себе культивирует зло и мстит человеку, унижает его, не давая ему роль, – вот это я ненавижу! Когда за счет унижения человека режиссер возвеличивает себя, тогда никакого творчества быть не может.

- На примере других режиссеров вы сталкивались с этим?

- Я это вижу каждодневно. Вот, например, ведущий актер нашего театра заслуженный артист России Дима Бозин. Он пришел ко мне в 19 лет, со второго курса ГИТИСа. И один режиссер его увидел и закричал: “Боже! Он должен играть у меня”. Я говорю: “Пожалуйста, приглашай”. Дима спрашивает: “Вы отпускаете?” Я говорю: “Да иди, только ты вернешься через 10 дней”. Он вернулся через семь. И потом в одной передаче в кадре вместе со мной этому режиссеру сказал: “Я не мог с вами работать, я не хочу”. У того аж лицо опрокинулось. Причем Дима не зло это говорил, просто искренне.

- Как вы считаете…

- Нет! (Смеется.)

- ?!

- Ну скажи…

- Среди режиссеров существует конкуренция, есть ли она вообще или каждый самобытен и уникален, каждый на своей территории?

- Она должна быть. Но то, что происходило в советское время с этим… Это чудовищно. Мне великие артисты, которые уже были в возрасте, рассказывали, что происходило между Таировым и Мейерхольдом, а потом мне показали материалы. Когда один – Таиров – выходил на трибуну и кричал, что изолировать нужно от нашей советской страны Мейерхольда, а Мейерхольд на следующий же день кричал, что Таиров антисоветчик (хотя он и не произносил этого слова), – это чудовищно. И я еще застал время, когда это происходило, когда люди искусства таким вот образом “топили” друг друга, тех, кого считали конкурентами. И когда уже в 90-е Гена Хазанов мне говорит: “Пойдем, можно посмотреть в КГБ, нам дадут: что писали на меня, что писали на тебя”, - я сказал: “Боже упаси!”

- Вам не было интересно?

- Никогда! А он пошел. И когда он прочитал и рассказал мне, что те, кого мы с ним у него дома встречали за столом и которые считались друзьями, на него писали, у меня просто сдвиг произошел. На меня тоже, конечно, писали. А как могло быть по-другому? Но я этого не знаю и знать не хочу. Свет нельзя ухватить. Вот солнышко светит – ну и стреляй, что ему сделается-то.

Наша справка
Роман Виктюк родился во Львове 28 октября 1936 года. Еще школьником он начал проводить театральные эксперименты, привлекая к своим постановкам одноклассников. В 1956 году Виктюк окончил Государственный институт театрального искусства (ГИТИС) в Москве, после чего работал в театрах Львова, Киева, Калинина (Твери), Вильнюса и Москвы. Ставил спектакли в известных московских театрах.
За свою театральную карьеру создал свыше 120 спектаклей, среди которых - “Царская охота”, “Иди ко мне” (Театр имени Моссовета), “Украденное счастье”, “Татуированная роза” (МХАТ), “Квартира Коломбины”, “Стена”, “Адский сад” (“Современник”), “Анна Каренина”, “Уроки мастера”, “Дама без камелий” (Театр им. Вахтангова), “Cлужанки” (“Сатирикон”), “Федра” (Театр на Таганке), “Наш Декамерон” (Театр им. Ермоловой).
Ставил спектакли в Санкт-Петербурге, Одессе, Таллине, Нижнем Новгороде, США, Финляндии, Италии, Греции, Израиле, Югославии.
В 1991 году режиссер создал первый в стране частный театр - “Театр Романа Виктюка”, на сцене которого были показаны такие спектакли, как “М. Батерфляй”, “Служанки”, “Двое на качелях”, “Лолита”, “Саломея”, “Наш Декамерон ХХI”, “Эдит Пиаф”, “Мастер и Маргарита”.
Роман Виктюк награжден международной премией Института итальянской драмы за лучшее воплощение современной драматургии - единственный из режиссеров-иностранцев. Обладатель многих российских и зарубежных театральных премий, заслуженный деятель искусств Российской Федерации.
 

     2008 Гранд Интер Гала